Чумной доктор

Пролог

Я не знал, что написанное однажды вернётся. Что слова, которые я сочинял на кухне под шум дождя, вернутся ко мне в больничном коридоре. Что я буду вспоминать их, когда руки будут трястись от усталости, а мониторы чертить ровные линии.

Тогда, в апреле 2020-го, я просто сидел на кухне. За окном моросило. Ты была рядом — пила чай, улыбалась чему-то своему. Я писал о ночи, о рассвете, о Вероне. Я там не был. Но слово грело. Не знал, что 12 апреля окажусь здесь и буду вспоминать твой голос, твой смех.

Ты говоришь: «Дыши. Я жду». На полке в моей квартире стоит маска. Венецианская. С длинным носом. Я не знал, что однажды она станет моим лицом.

I

Хлорка въелась в кожу. Чувствую её даже сейчас — она внутри, в лёгких, в волосах, в каждой поре. Просыпаюсь с ней, засыпаю с ней. Не отличаю от запаха собственного тела.

Она стояла у стены. Спина прямая — слишком прямая. Плечи опущены. Руки сцеплены перед собой — я видел, как сухая кожа на пальцах трескается, как под ногтями проступает белое от напряжения. Не плакала. Но я знал — она держится. Я чувствовал это кожей, затылком, тем местом между лопаток, где воздух становится тяжелее перед тем, как что-то сломается.

Повернулась. Взгляды встретились.

Поправляет чепчик перед тем, как войти. Пальцы касаются края — быстро, почти незаметно, но я слышу шорох ткани. Улыбается, когда думает, что никто не смотрит — уголки губ поднимаются на секунду, исчезают. Голос становится тише, когда говорит с теми, кто уже не может ответить — почти шёпот, как дыхание на стекле.

Я замечал эти детали. Они были единственным живым в этом мёртвом пространстве.

II

Пальцы немеют после восьмого часа в перчатках. Резина липнет к коже. Сжимаю и разжимаю — механически. Кожа под резиной мокрая, белая. Снимаю перчатку — воздух касается кожи. Остро. Почти больно.

После смены звоню домой. Пятнадцать минут видео. Смотрю в экран. Ты смотришь на меня. Молчим. Слышу, как гудит динамик. Как ты дышишь. Как я дышу.

— Как дела?

— Нормально.

Внутри — пустота. Сижу на стуле в ординаторской, смотрю на экран погасшего телефона. Час. Два. Не могу уйти. Закрываю глаза — вижу лица. Слышу голоса. Чувствую хлорку. Она внутри. Она стала мной.

Кофе по утрам. Чёрный, без сахара. Обжигающий. Горький. Единственный вкус, который я ещё различаю. Сегодня я не почувствовал его. Пил — и ничего. Язык онемел, как и всё остальное.

Встаю на весы в процедурной. Минус восемь килограммов за месяц. Кости проступают сквозь кожу — чувствую их под пальцами, когда моюсь. Смотрю в зеркало — не узнаю лицо. Чужой. Пустой.

III

И когда казалось, что осталась только хлорка и пустота, я вдруг понял, что жду её. Ту, что стояла у стены. Ту, что поправляла чепчик перед тем, как войти. Ту, чей голос становился тише, когда она говорила с теми, кто уже не мог ответить.

Она появилась в коридоре — но на самом деле она появилась во мне. Как трещина в стене. Только стена была не снаружи. Она была внутри меня. Сквозь неё проходило что-то тёплое, чужое, живое. Сначала не замечал. Потом понял: жду её шагов. Лёгких, быстрых. Слышу за несколько секунд до того, как входит в ординаторскую. Звук её обуви — резина по линолеуму, почти бесшумно, но я слышу.

У неё был голос. Я не мог описать его — он не был низким или высоким, тёплым или холодным. Он просто был. И когда она говорила — я слышал не слова. Я слышал, что она ещё дышит.

— Дыши, — говорит.

Она произносит это с лёгкой улыбкой — я вижу, как уголки губ чуть приподнимаются, даже сквозь маску. Слышу, как она выдыхает это слово. Тихо, почти без голоса, просто воздухом. И я остаюсь. Не потому что хочу жить. Потому что хочу, чтобы она продолжала смотреть. Потому что когда она смотрит — Верона становится чуточку ближе. Я не знал, что это значит. Но мне не нужно было знать.

На столе — чашка. Чёрный чай, без сахара. Пар поднимается. Записка: «Дыши».

Беру чашку. Пальцы чувствуют тепло. Оно проходит сквозь кожу, сквозь мышцы. Касается того, что внутри. Делаю глоток. Чай обжигает язык. Тепло спускается по горлу, заполняет грудь. Закрываю глаза.

IV

Остановился перед дверью. Она стояла у стены. Руки сцеплены перед собой. Выдохнул — и почувствовал, как воздух упёрся в маску, не нашёл выхода. Вошёл.

В палате.

Монитор чертит ровную линию. Смотрю на неё слишком долго — она успевает въесться в сетчатку, стать частью меня. Этот звук. Ровный. Бесконечный. Как пульс самой смерти. Смерть не торопится. Смерть умеет ждать.

— Адреналин! — кричу.

Но голос приходит не сразу. Он застревает где-то в груди, в том месте, где воздух уже не проходит. Слышу его со стороны — чужой, хриплый, будто не мой. Слово пробивает вату во рту. Горло сжимается — не от волнения, от усталости. От того, что я уже делал это сто раз. И каждый раз — заново.

Время замедляется. Слышу, как бьётся моё сердце. Слишком громко, слишком часто — оно мешает думать. Оно требует, чтобы я боялся. Я не позволяю.

Слышу, как сестра открывает ампулу — хруст стекла, за...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком