Бессезонье любви (Александр Лукин)

«Розовая машина везла нас не по городу. Она везла нас в прошлое, которого у нас не было, и в будущее, которое никогда не наступит.»

За год до ковида мы сорвались. Мотались по свету, как будто предчувствовали, что потом закроют все границы. В Варадеро встретили Новый год.

Пляж. Белый песок. Бирюзовая вода. Открытка. Но ты не веришь, пока не коснёшься — пока песок не обожжёт стопы, солёная вода не защиплет губы. Гавана: джаз, сигары, духота. Старый город, где Хемингуэй сидел в «Флоридите» и пил свой дайкири, пока мир ещё не знал, что скоро рухнет.

Мы ездили по Гаване на розовом кабриолете — пятидесятые, хром, потёртая кожа, запах бензина. Из открытых окон тянуло сигарами и жареным мясом. Клаксоны старых машин перекликались с волнами за домами. Ветер трепал твои волосы. Ты запрокинула голову и засмеялась. Я не слышал мотора. Я слышал только твой смех.

Водитель улыбался в зеркало заднего вида, показывая пальцем на здания, но я смотрел на тебя. Взял твою ладонь в свою — ветер рвал, я сжимал. Ты не вырывалась. Мы проезжали мимо разноцветных домов. Ты махала прохожим — они махали в ответ. Мы были чужими, но я перестал это чувствовать.

Розовая машина везла нас не по городу. Она везла нас в прошлое, которого у нас не было, и в будущее, которое никогда не наступит.

На Малеконе мы остановились. Волны били о набережную. Солёный ветер смешивался с запахом рома. Мы передавали бутылку друг другу, не вытирая горлышка. Я считал твои вдохи между глотками. Ты сказала: «Двадцать третий. Мы выжигаем этот день». — «Дыши, — сказал я. — Прислушайся». Я взял бутылку и допил — чтобы не осталось свидетелей.

Солнце сожгло кожу до пузырей. Я трогал их пальцами и не чувствовал боли. Я чувствовал себя неуязвимым. Навсегда в этом январе.

В номере по телевизору показывали Ухань. Люди в масках, закрытые рынки, тревожные цифры. Я переключил канал. Потом ещё. И ещё. Ты взяла пульт из моих рук и вернула на новости. Я не спорил. Ты смотрела на экран. Я смотрел на тебя. За окном был океан.

Ты сказала: «Смотри, они как будто готовятся к войне». Я отмахнулся: «Нас это не коснется». Ты засмеялась. Но в этом смехе не было привычной лёгкости. Это был последний раз, когда я слышал твой смех. Живой.

Казалось, песок, ром, этот январь — удержат. Что Новый год на Кубе станет началом чего-то большого. Что високосный февраль будет таким же, как все феврали. Я ошибся.

Февраль без снега

За окном — февраль, который забыл, что он зима. Дождь. Противный, моросящий. Холод проникал сквозь стёкла, сквозь стены, сквозь кожу.

Я стоял у окна. На подоконнике — засохший кактус. Он был сухим уже тогда. Я просто не замечал. Провёл пальцем по иглам — они не кололись. Ломались.

Кофе в кружке остыл. Телефон мигал уведомлениями — я не брал его в руки.

По телевизору говорили про карантин, про дистанцию. Я выключил звук, оставил картинку. В комнате стало тихо. Только дождь. И часы на стене.

Где-то в конце января звонил отец. Голос бодрый, но я слышал, как он дышал — с надрывом. «Ты там, в тепле, главное — не простудись». Я ответил: «Всё хорошо». Мы помолчали. Потом он сказал: «Ну, давай». И положил трубку.

Я не сказал ему, что люблю его. Никогда не говорил.

20.12.2019 — мы смеялись на Малеконе. Через два месяца мне позвонили.

Я стоял на кухне, глядя на дождь. Ты стояла рядом. Я не обернулся. Когда я положил трубку, ты сделала шаг ко мне. Я видел, как поднялись твои руки. Я сделал шаг назад. Ты замерла. Руки повисли в воздухе — секунду, две. Потом опустились. Ты развернулась и вышла. Я слышал, как закрылась дверь спальни. Я не пошёл за тобой.

Я смотрел на кактус. Он был сухим. Я знал это. Но ничего не сделал.

Ты сказала: «Я поеду с тобой». Я ответил: «Не надо». Я не хотел, чтобы ты видела меня там, у гроба. Ты не настаивала. Это было хуже всего.

Через два дня я стоял на кладбище. Копщики долбили мёрзлую землю. Лопаты. Удары. Хрип. А внизу — рыжий песок. Такой же, как в Варадеро. Только там он горел. Здесь — мёрз.

Я сжал в ладони горсть этой земли. Она не нагрелась. Разжал пальцы — земля посыпалась сквозь них. Там, в Варадеро, песок обжигал. Здесь — вмерзал в ладонь. Один и тот же. Разная температура. Разная жизнь.

Я написал «Снега нет...» в марте 2020-го. Тогда казалось — просто метафора. Но снега не было.

Строчка пришла из рук, сжимавших мёрзлую землю.

Бессезонье началось не с карантина. Оно началось с этого звонка. С того, что я не успел. С того, что не сказал. Февраль без снега стал февралём без отца. В этом феврале всё, что я любил, начало умирать по очереди.

Сначала он. Потом ты. А потом и я.

Я думал, горе сближает. Оно развело.

Я сидел за ужином — ты молчала. Я ложился в постель — ты отворачивалась. Я слышал, как ты дышишь, и понимал — между нами сантиметры, которые не пересечь. Я боялся, что сделай я шаг первым — ты увидишь меня настоящего и уйдёшь. Я выбрал этот страх и потерял тебя раньше, чем ты успела уйти.

Ты перестала спрашивать, что со мной. Я перестал отвечать.

Ты собрал...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком