Сухой зонт

Пролог

Память подкладывает чужие осколки. Мы называем это опытом.

Вот один из них. Не мой.

Тихиро

Мне бы выпить сейчас у стойки
залпом полный бокал до дна,
чтоб понять — отчего мне горько:
от вины или от вина?

Мне бы век не искать причины
набежавших внезапно слёз.
Усмехнуться: «Эх, вы — мужчины.
Никогда, ничего всерьёз».

Но спокойно искрится красным
сквозь хрусталь дорогой «Шираз».
Кто виновен, а кто несчастен —
время скажет потом за нас —
если мы не уйдём раньше.

Я написал свою «Ссору» через несколько месяцев после того, как прочитал это. Думал — своё. А оказалось — нет. Почему — теперь не разберу.

Девять лет стих лежал в моей папке. Оригинал — в её.

Вот, мой.

Ссора

Тонкой рябью дрожит в бокале
сквозь хрусталь дорогой «Шираз».
Друг от друга с тобой устали —
пониманья иссяк запас.

Режет кожу мерцанье бликов.
Боль — зарубка былых проблем.
К ней сумели с тобой привыкнуть —
и её не унять ничем.

На душе — пустота, усталость.
Им не нужно искать причин.
Было хуже... Уверен, справлюсь —
лишь прибавят виски седин.

Только шаг до закрытой двери,
только дюйм — пересечь черту...
Не отмеренной мерой меря
всё, что есть, на лету, бегу.

Виноватых искать не стану,
отрицать суету сует.
По капели ночной из крана
мерить то, чего больше нет.

Загорюсь, словно дымный порох,
телефона услышав трель, —
но от холода слова «ссора»
вмиг погасну, упав в постель.

Жаль: все козыри чёрной масти.
Я устал! Сыт по горло! Пас!..
Из двоих кто сильней несчастен —
время скажет потом за нас —
если мы не уйдём раньше.

29.06.2016 — 29.05.2025 — 23.01.2026

Эти строки я считал своими девять лет. До той субботы, когда разбирал старую папку.

Часть первая. Чужой голос

Сфера 1. Дура

Картонная папка, потрёпанная, резинка не держит. Внутри — квитанции за свет, газ, воду. Фотография кота. Кот щурится на солнце, шерсть на снимке кажется мягкой. Теперь он в раю.

А между ними — мятый лист. Жёлтый, на сгибе след от чашки. Врачебным почерком наискосок: «Дура». Дата в конце — 2016.

Мне бы выпить сейчас у стойки
залпом полный бокал до дна…
Виновата я, виновата,
что по сердце в тебя вросла.

Перечитал. Кружка в руке дрогнула — чай плеснул на стол. Я не вытер. Закрыл лист. Встал. Открыл снова.

В голове стучало: рябь в бокале — дрожит душа. Не бокал — пальцы дрожали. Я сжимал кружку с остывшим чаем. Глоток — горький, комнатной температуры.

Вот как надо. Четыре строки. Без защиты. «По сердце в тебя вросла».

Я перепел стих на свой лад. Переложил женскую вину на мужскую усталость. Взял её надлом — и размер, и честность, которой мне не хватало. А ещё — концовку. Её «время скажет потом за нас» стало моим. Даже не переписал — переставил слова в другой ритм.

Я перепел — но не сделал до конца своим.

Мучила совесть? Нет. Просто не хотел, чтобы кто-то знал. Иногда мне кажется: а вдруг она прочитает? И поймёт, о ком всё это. А потом я понимаю — они знали.

Но тот жёлтый лист лежал в папке не один. Рядом — то, что я пытался собрать уже после того, как перепел чужое.

Часть вторая. Кого я искал

Сфера 2. Лица за стеклом

Я искал лицо. Но его никто не видел.

В профиле — чёрно-белая фотография. Женщина, кутающаяся в шарф. Лица не видно. Только улыбка. Тонкая, как царапина.

В сотый раз пальцы зависают над экраном, приближают фото. Пиксели расползаются серой дымкой. Экран зависает. А когда отвисает — картинка съезжает, и вместо лица — серое пятно. Обновление страницы. Аватарка возвращается. Но теперь кажется, что улыбка стала шире. Как будто она смеётся.

Вкладка закрывается. Потом открывается снова.

Однажды — то ли сон, то ли спросонья — лицо с аватарки обрело черты. Скулы, глаза, губы. И я узнал их. Марго. Учительница литературы. Мэри Поппинс за глаза. Молодая, красивая, с насмешливым взглядом.

Я был мальчишкой. Она поставила пятёрку за сочинение про Печорина. И улыбнулась краем губ. Я запомнил эту улыбку на всю жизнь.

Потом искал её тень везде. В каждой женщине, которая умела ударить словом и тут же погладить. Которая появлялась из ниоткуда и исчезала. Которая пахла морской солью и тайной.

Марго стала прообразом всех, кого я выдумал. Или искал. Не помню.

А она так и не узнала. Жаль.

В те годы я не признался себе. Да и теперь — полунамёк. Пусть останется в тумане.

Пальцы замерли над мышкой. Колёсико не крутилось — я смотрел на пятно. Вглядываться перестал. Иногда открывал диалог — листал вверх, к старым сообщениям. А потом они кончились. Не помню, на чём. Может, на молчании. Может, нет.

Я принимал, что лицо останется там, за стеклом. Но тогда я ещё не знал, что лицо можно собрать иначе.

В прихожей висел старый зонт. Я смотрел на него иногда и думал: может, дождь и не нужен, чтобы раскрыться. Потом забывал. И возвращался к экрану.

Сфера 3. Галатея сфер

Эта мысль пришла не дома. Она пришла в Фигерасе, в музее Дали.

Я стоял перед «Галатеей сфер» почти полчаса. Охранник кашлянул дважды — сначала вежлив...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком