Пешечная исповедь

Эссе пятое
Пешечная исповедь
или минута на ход для Софи

ПРОЛОГ

В шахматах только пешка не умеет отступать.

Движется вперёд. Только вперёд. Даже когда знает: в конце ждёт гибель. Даже когда видит: на следующей клетке уже ждёт фигура, которой всё равно. Идёт. Потому что не может иначе.

Женщина, о которой пойдёт речь, это узнала. Минута — и она осталась в ней навсегда. В этом тексте у неё не будет имени. Потому что таких было много.

ПРЕДЫСТОРИЯ СТИХОТВОРЕНИЯ

Стихотворение написано на последнем курсе мединститута, в 1981-м. Тогда оно казалось просто строчками — может быть, даже чужими. Я возвращался к нему несколько раз. Правил. Оставлял как есть. Убирал. И снова возвращался. Оно не отпускало сорок три года.

Всё началось 8 декабря 1982-го с фильма по роману Стайрона. Мерил Стрип, «Выбор Софи». Кадр. После него я долго сидел в темноте кинозала. Потом, уже в 1991-м, наконец вышел перевод — и роман ушёл страница за страницей. Я перечитал старое стихотворение и понял: оно не о прошлом, а о настоящем.

Весной 2024-го стало ясно: стихотворение ждало не правки, а прозы.

Мы пешки в шахматном этюде, —
Подвластны лишь чужой руке.
И про себя всё позабудем,
Фалангой строясь на доске.

У нас всего четыре хода:
Вперёд, вперёд, — за шагом шаг.
Свобода — форма несвободы,
А горизонт — простой зигзаг.

Не будет крик души услышан,
Растоптан смех, забыт рассвет.
И нота До прервётся трижды,
Лишь трижды молвят слово «Нет».

Нам не найти нигде спасенья,
И бьётся сердце на разрыв,
И не прогнать рукой сомненья,
У края пропасти застыв.

Не в корень зрим… — глухи и слепы!
И выбор скрыт не в падеже;
И оправдания нелепы,
И все признанья — клише.

Привычна плата десятиной,
Цена мучениям — пятак.
И боль от шрамов за грудиной —
Тревожит меньше, чем сквозняк.

А что любовь? Её забыли!
Не положили на весы,
В реестр жизни не включили,
Забыв про стоимость слезы.

Живём устало, по привычке,
Как пешки в шахматном ряду, —
Не вспыхнуть нам, от спички к спичке,
Себе на счастье иль беду.

1981

Две строки из этого стихотворения через десятилетия потребовали расшифровки.

И нота До прервётся трижды,
Лишь трижды молвят слово «Нет».

Нота До. У Гвидо д'Ареццо — первый звук гимна Иоанну Крестителю. За ним — Dominus. Господь. Прерванная нота До: связь оборвана.

Трижды «Нет». Отречение Петра. Мера падения. Когда молчали церкви и человек выбирал, кому умереть, эти три «нет» — не слабость. Диагноз.

В 1981-м я ещё не знал, что пишу в том числе и о ноте До и трёх «нет».

I. 1947-й. Бруклин. Причал.

Стоит у воды, смотрит на статую Свободы. Смотрит долго. Потом опускает глаза.

Ветер с залива холодный. Она не замечает.

В кармане пальто — фотография. Двое детей, мальчик и девочка. Обнявшись, смеются. Снимок сделан за две недели до того, как всё кончилось. В Варшаве, в маленьком ателье на Маршалковской.

Приехала в Америку год назад. До этого был лагерь. А до войны — Варшава, муж, дети. Муж погиб в первый месяц заключения. Ян и Ева погибли позже.

Пальцы сами находят в кармане потёртый край фотографии. Гладят. Потом убирают руку. Потом снова находят. Сотни раз за день.

Выжила. Но иногда кажется: та, что стоит сейчас на причале, умерла там, в канцелярии. А та, что ходит по земле, — кто-то другой.

II. Освенцим, 1943-й. Канцелярия. Минута на ход.

Сквозняк тянет по полу, шевелит бумаги. В канцелярии играет музыка. Франц Легар, «Страна улыбок». Приторная мелодия, серая стена. Запах — горелое, сладковатое, въевшееся в одежду — проникает даже сюда.

Потом, долгие годы, стоило услышать где-то обрывок этой оперетты — руки начинали дрожать.

Она входит. Держит за руку Еву. Ян остаётся у двери.

Человек за столом заполняет бумаги. Не поднимая головы:

— Минута на выбор. Или один остаётся, или оба в газовую камеру.

Шестьдесят секунд.

Смотрит на сына. Десять лет. Он уже жил. На дочь. Семь. Она только начинала.

Говорят: смотри в корень. Сейчас корня нет.

Падежи кончаются там, где «кто» и «кого» разделяет минута.

Тишина. В ней — эти секунды, которые не помещаются в секунды.

Человек за столом поднимает голову. Поправляет манжету.

— Нравится Легар?

Она что-то говорит. Про Варшаву. Про оперетту. Слова не её. Слова из той жизни.

Музыка играет. Он кивает. Берёт ручку, что-то помечает в бумагах.

Опускает глаза.

— Ну что ж.

Смотрит на неё. Не торопится.

— Ян.

Она закрывает глаза. Веки тяжёлые. В темноте — Евина рука выскальзывает из ладони.

Когда открывает — Еву уже уводят. Губы пересохли — не сглотнуть.

Она оборачивается на пороге. Семь лет. Смотрит.

Этот взгляд возвращался к ней каждую ночь. Ровно в три часа

Привычна плата десятиной,
Цена мучениям — пятак.
И боль от шрамов за грудиной —
Тревожит меньше, чем сквозняк.

III. Потом

Июль 1943-го. Ева погибла через месяц. В газовой камере.

Декабрь 1943-го. Ян погиб через полгода. От истощения.

Она успела побыть с ним эти полгода. Кормит...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком