Я исчезаю...

Я постепенно, тихо исчезаю
из вашей памяти — и сердца — вон.
И привидением в ночи растаю,
едва лишь веки смежит зыбкий сон,
и землю с небом ночь возьмёт в полон.

Тревожить всуе более не стану —
меня забудете, махнув рукой.
Когда-нибудь залечит время рану,
и жизнь начнётся новою главой,
и станет прошлое как звук пустой.

Незначим станет номер телефона,
январь добавит хрома в седину.
И мы не будем помнить цифры дома,
и как играли мужа и жену,
у наважденья находясь в плену.

Там боль и страсть — звучали равноценно,
пока ходили из песка часы.
Я исчезаю — тихо, постепенно,
и исчезаете неспешно — вы.
И чёрно-белые приходят сны.

7 сентября 2005

Тенерифе: песок и глубина

Чёрный песок под ногами. Океан тяжёлый, тёмный — не Средиземка, где видно дно.

Я стоял и думал: этот песок был лавой. Вулкан выплюнул её, она остыла, и теперь я стою на остывшей боли.

В сувенирной лавке за два евро купил камень. Внутри зелёные крапинки. Продавец сказал: оливин. Рождается в магме, там, куда свет не доходит.

Камень до сих пор на полке. Иногда смотрю — и думаю про магму, которая в каждом. Про то, что всё, что мы делаем, — только попытка не дать ей остыть внутри нас.

Помню, стоял у воды и думал: если войти и плыть, станешь никем. Точкой. Потом и точка исчезнет.

Не вошёл. Но мысль осталась.

Барселона: город-кольцо

Рамбла — людская река, в которой каждый пытается не утонуть.
Акробаты застыли в позах, которых не удержать дольше минуты.
Художники рисуют чужие лица быстрее, чем эти лица успеют состариться.

В Готическом квартале камни хранят не запах, а время — оно здесь оседает на стенах сыростью, которую не выветрить.

План был: Гауди, Дали, море.
Море не случилось. Случился Фигерас.

В музее я вдруг понял: всё, что я написал три года назад, — не о женщине, которая ушла. О другом. О том, как двое могут врасти друг в друга. И что исчезать можно по-разному.

Часть первая: Войти в чужой сон

Я постепенно, тихо исчезаю.

Эту строку я написал о ней. Думал — о ней. Теперь вижу: о себе. О том, что всю жизнь уходил первым. Из отношений, из городов, из чужих жизней. Уходил, чтобы не ушли меня.

Стоя на Тенерифе, я думал: как легко стать никем. А Дали и Гала показали: можно исчезнуть — и остаться. Они не бежали.

Он не исчезал. Он испарялся — как спирт с холста, оставляя только краску. Отделил себя от гения и отдал ей.

Утром я поехал к Гауди.

Скамья из битой плитки — синяя, зелёная, вся неровная. Сидишь и чувствуешь спиной: прямая линия — ложь. Гауди знал это задолго до того, как я научился дышать.

Дали пошёл дальше. Ломал не форму, а смысл. Дробил реальность, как зеркало.

Купил открытку с ящерицей. Она меняет кожу, чтобы жить. Исчезает в одной — появляется в другой.

Вечером в Фигерасе залы Дали пахли пылью и старым деревом. Я смотрел в зеркало и видел не себя — много себя, и все разбегались в разные стороны.

Кто из них я? Тот, кто стоит здесь? Или тот, кто через семнадцать лет будет это переписывать?

Пил портвейн. Вино, которое не стареет. Просто ждёт. Чего? Когда его откроют.

Музей в здании старого театра. Здесь в 1918-м Дали впервые выставил свои работы. Ему было четырнадцать.

Потом война. Руины. Он превратил руины в музей. Не отстроил — сохранил то, что разрушено.

Думаю о своих руинах. О том, что осталось после всех уходов.

Красные стены, на крыше — гигантские яйца и буханки хлеба.
Купол из стекла и стали. Сквозь него видно небо.
Под куполом — склеп. Он завещал похоронить себя так, чтобы люди ходили по могиле.

Теперь каждый, кто входит, ступает по нему.

«Из вашей памяти — и сердца — вон».

Перечитываю и вижу: врал.

Не хотел исчезать. Хотел остаться — чтобы сами помнили, без просьб. Кокетство. А нужно было всё.

Она — Гала — была не памятью. Проводником между ним и миром. Он забывал себя — она помнила за него всё. Без неё он рассыпался.

У меня такого не было. Никто не помнил за меня мои даты, имена. Я всегда помнил сам.

Моя память — мой Пуболь.

Она родилась в Казани, в 1894-м. Училась в Москве, там же, где сёстры Цветаевы. В восемнадцать — туберкулёз, Швейцария, санаторий. Там встретила Эжена Гренделя, который стал Полем Элюаром. Он назвал её Гала.

Кадакес, лето 1929-го.

К Дали приезжают две пары: Магритт с женой, Элюар с супругой. Ей тридцать пять, ему двадцать пять.

Дали вспоминал этот день: платан, тень, её взгляд.

Он был девственником. За спиной — детский страх, который он так и не перерос. Она взяла его за руку. Просто взяла — и всё перевернулось.

С этого прикосновения началось бессмертие. Он понял: это навсегда. Потому что в этом прикосновении было то, чего он не мог дать себе сам, — разрешение быть.

Вспоминаю руки, которые держал. Ни одна не дала мне такого разрешения.

1968-й. Дали покупает для Галы замок в Пуболе.

Камни, плющ, прохладные залы, расписанные его рукой.

Она приняла подарок с условием: «Ты не будешь появляться здесь без моего письменного разрешения».

Она про...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком