Ладонь на лбу

Ладонь на лбу

Сон и эхо

«Еда — это любовь»
— Одри Хепберн

I. Сон

Из ночи в ночь — всё то же сновиденье:
не склонен к изменению сюжет.
На стены падает твой профиль тенью —
и темноту пронзает белый свет.

Ты мне ко лбу прикладываешь руки —
и вдохновенью не хватает слов;
и в тишину сбегают прячась звуки,
и застывают стрелки у часов.

И на секунду кажется — ты рядом…
Но душит страх: а вдруг сейчас уйдёшь?
Повеет обжигающей прохладой —
и станет светлый день на ночь похож…

Забьётся сердце в ритме анапеста,
и мир исчезнет навсегда во тьме…
и только жар спасительного жеста
ещё способен помешать зиме.

Озноба зыбь рассыпется по коже —
и боли бессловесный дождь пройдёт.
Сон не прогнать: надежды нет ничтоже,
обратных чисел непреклонен счёт.

Не одолеть возникшее сомненье —
молитве не хватает нужных слов.
Не оставляй в проклятом сновиденье:
с самим собой бороться не готов.

Без теплоты лишится утро звука —
и тишина осядет на висках свинцом.
Но провидением войдёшь без стука,
и по воде пойдём гулять пешком.

Твой нежный голос — лучшая награда.
Ворвались звуки шумною толпой,
и не ругайся, милая, не надо…
Я умереть готов… но лишь с тобой.

Так я запомнил это навсегда.

Я написал это в 2011-м. Не думал об Одри.
Думал о той, которую, как мне казалось, любил.
Потом понял — любить умеет только жест.

О сне: она входит, кладёт руку на лоб.
Я просыпаюсь в пустой комнате. Тишина там была неполной —
в ней ещё дрожал отзвук её шагов, которых не было.

Странно: я никогда не запоминал сны.
А этот запомнил —
до строчки, до жеста, до температуры ладони, которой не было.

Озноба зыбь рассыпется по коже —
и боли бессловесный дождь пройдёт.

II. Велп, 1944. Эхо

Этот жест… он не мой.
Эхо чужой войны, чужого голода, чужого спасения.

Он пришёл из прошлого — из подвала в Велпе,
где шестнадцатилетняя Одри носила еду парашютисту.

17 сентября 1944-го. Битва за Арнем проиграна за пять дней.

Британский офицер прячется в подвале их дома.
Мать Одри, баронесса, отправляет ему шампанское с запиской:
«Бедному британскому офицеру — он такой худой».

Одри шестнадцать.
Она носит ему еду.
Запах хлеба и тушёной моркови смешивается с сыростью подвала.
Еда — это любовь.

Скрип половиц — каждая с мольбой: «Не заскрипи».
Запертая дверь. Тишина, в которой слышно, как стучит сердце.
Пахнет углём и сыростью.

Керосиновая лампа даёт жидкий жёлтый свет —
не достающий до углов, до лица,
оставляющий щёки в тени.

Тени на стенах двигаются медленно, как будто подвал дышит.

Она знает: если немцы найдут — расстреляют всю семью.

— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— А мне двадцать два. У меня дома сестра… тоже шестнадцать.

Она смотрит на его мундир. Пуговица болтается на одной нитке.
При свете лампы медь пуговицы тускло блеснула — и погасла.
Она не говорит ему.

Потом забудет его имя.
Пуговицу запомнит.
Жест — запомнит телом.

III. Арнем, февраль 1945. Сон наяву

Снег, который не тает.
Голландская зима убьёт двадцать тысяч человек.

Еды нет.
Она лежит на кровати.
Пальцы распухли, волосы выпадают, вставать нет сил.
Пахнет больницей: карболка, ветошь, собственная гниющая кожа.
Иногда сквозь это пробивается слабый, почти невесомый —
мыло, давно кончившееся.
Одеяло шершавое — колется, даже когда лежишь без движения.
Холод металла — ручка кровати, за которую никто не держится.

На стене — детский рисунок: лошадь, солнце, дом с трубой.
Солнце на рисунке жёлтое, но свет от него не падает.
Ребёнок, который это рисовал, уже не дышит.

Приходят английские солдаты.
Она просит сигарету, просит шоколад.
Офицер даёт пять плиток.
Она съедает всё сразу — и ей становится дурно.

Обёртка от шоколада — красная, серебряная —
шуршит в распухших пальцах.
Шорох сухой, похожий на треск промёрзшей бумаги.
Она скомкает её, спрячет в ладони, будет хранить три дня:
развернёт — понюхает — снова сомкнёт пальцы.

Потом обёртку заберут. Вместе с умершими.

Кто-то кладёт ладонь ей на лоб — проверяет, жива ли.

И только жар спасительного жеста
ещё способен помешать зиме.

Секунда.

Я всё время возвращаюсь к этому «дурно».
Не от шоколада.
От тепла, которого слишком много, когда ты уже отвык.

От света, который вдруг стал слишком ярким
для глаз, привыкших к темноте.

Это был не сон.
Но запомнилось — как сон.

IV. Эфиопия, 26 марта 1988. Возвращение жеста

Ей шестьдесят. Вес — сорок пять килограммов,
столько же сколько в пятнадцать.

Палатка. Дети. Потолок.
Тишина — только шёпот медсестёр, обрывающийся, когда она входит.
И сухой треск мух, бьющихся в ткань палатки.
Кто-то дышит — часто, горяче, чужо.
Пальцы распухли. Пахнет голодом — сладковато, тошнотворно.
Шершавое одеяло под пальцами —
такое же, как в Арнеме: колючее, чужое.

На стене палатки — новый рисунок: человек, солнце, миска.
Ребёнок, который это рисовал, смотрит на неё.
В его глазах — тень, которую не нарисовать.

Она кладёт ладонь мальчику на лоб.
...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком