Загадки иудея...

…Температура горения человеческой плоти — 800 градусов.
Температура плавления смысла — бесконечность…

Задал загадки старый иудей:
Что лучше – быть любимым иль любить?
В покое жизнь изнеженно прожить
Иль мотыльком сгореть в пылу страстей?

Ответить сразу старику не смог,
Споткнулся разум, в поиске кружа…
И мысль легла на лезвие ножа,
Как на струну – задумчивый смычок…

Страшусь вперёд неверный сделать шаг,
Ходы судьбы не в силах просчитать.
Коль мне сомнений цепь не разорвать –
То путь похожим станет на зигзаг.

Себе придётся бесконечно лгать!
Меж разумом и сердцем – диссонанс
Возникнет исподволь… И где же шанс
Прочь беса из души своей изгнать?

Задал загадки старый иудей,
Но не вместился в строчку мой ответ:
Один сощурится на яркий свет,
Другой – сгорит свечой в пылу страстей…

12.04.2011, Иерусалим

МЕЖДУ ЛЕЗВИЕМ И СТРОКОЙ: ДИАЛОГ ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ ВРЕМЕНИ

Все началось в лавке у Яффских ворот в Иерусалиме, куда я приехал туристом весной 2011 года. Запах старой кожи и пыльного пергамента, крики торговцев, доносящийся азан. И посреди этого привычного иерусалимского гула — старик, лицо которого казалось сложенным из морщин-иероглифов. Он бросил в пространство две загадки, словно выпустил двух птиц: «Что лучше — быть любимым иль любить? В покое жизнь изнеженно прожить иль мотыльком сгореть в пылу страней?» Спросил не меня, а мир. Бросил вопросы в воздух, пропитанный многовековыми вопросами. Иудей. В этом слове — не этнос, а род занятий. Профессия — вопрошать. Наследник Авраама, торговавшегося с Богом о Содоме, и Иова, требовавшего ответа о несправедливости.

Эти вопросы въелись в память. Они зудели, как заноза. Чтобы как-то вытащить их, в том же году родилось стихотворение. Попытка ответить самому себе. Поймать мысль на лезвии ножа. Тогда казалось — вот он, главный диалог. Какой наивный вздор.

Как же я ошибался. Или нет? Иногда кажется, что главной ошибкой была как раз эта уверенность — что в ошибке есть какой-то смысл.

Прошли годы.

И однажды — не сразу, не вдруг — я понял: лезвие, на котором балансировала мысль, было не метафорой.

4 августа 2020-го. Шесть вечера. Бейрут.
Я не видел — ощутил. За 530 километров, в Акабе. Не звук — удар по грудной клетке. Потом кадры. Оранжевый гриб. Дома, разрезанные как торты. И тишина. Та самая, в которой нет воздуха.

И в ней, в этой тишине, пришли строки. Не о ноже — о струне.

Пальцы ранив, струна оборвалась на старой гитаре.
В шесть часов пополудни затих над причалом аккорд.
И дрожит онемевшее сердце в бейрутском пожаре,
И на карте картограф стирает исчезнувший порт.

«Бейрутская тишина». Я записал и замер. Эти стихи говорили на том же языке, что и старые. На языке того самого ножа и той же бездны. Только теперь лезвием стал Бейрут. Струной — оборванная жизнь. Аккордом — тишина, наступившая после.

Бейрут не создал новую поэзию. Он вскрыл старую. Показал: те иерусалимские вопросы не были игрой ума. Они были чем? Учебником по апокалипсису, написанным за девять лет? Или случайным совпадением, которое воспалённое сознание тянет за уши, лишь бы найти связь?

Пробило другое: я боялся сделать неверный шаг — а мир уже готовился рухнуть. Банальность. Мир всегда где-то рушится. Просто раньше — за горизонтом. Теперь — внутри.

В этот разлом пришла она. Или я сам притянул её — третью точку для шаткого чертежа.

«Бейрутская тишина» рождалась не сразу. Первые строки пришли в тот же вечер — струна, аккорд, картограф. О случившемся. О порте, которого больше нет. О звуке, оборвавшемся в шесть.

Но тишина не отпускала. Через несколько дней, в той же густой, непробиваемой тишине, пришло продолжение. Другое. Не о взрыве — о том, что остаётся после.

У надежды, наверное, есть без таможни граница,
И так хочется верить, что лечат слова и стихи.
В дневнике Анны Франк за сентябрь сохранится страница,
И «кто истину ищет, обрящет» «страну для глухих».

Сначала — разрыв. Четыре строки о надежде после четырёх строк о катастрофе? О девочке из Амстердама после порта, стёртого с карты? Я не понимал, как они связаны. Почему Анна Франк пришла ко мне в Бейрут, за 530 километров от взрыва, через семьдесят шесть лет после последней записи.

А потом понял: они не связаны. Они — одно.

Та же тишина. Та же бумага, принимающая чернила. Тот же голос, отказывающийся замолкать, когда воздуха больше нет.

В дневнике Анны Франк за сентябрь действительно сохранится страница. Не за тот сентябрь, что наступит, — за тот, что уже был. 3 сентября 1942-го: «Я хочу писать, и ещё — верить, что всё обернётся к лучшему». Она не знала, что до освобождения оставался год, которого ей не дадут. Знала только: писать — значит жить.

«Бейрутская тишина» сложилась из двух фрагментов. Из струны, оборвавшей пальцы. И из страницы, сохранившейся вопреки. Из картографа, стирающего порт. И из надежды, у которой нет таможни.

Я записал их вместе — и замер. Между этими восемью строками, как между двумя берегами разлома, проступило лицо. Не моё. Не Анны. Не Бейрута...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком