Суфлёр...

— Партитура была набросана в 2016-м. Её пришлось играть в 2020-м. Осмыслить услышанное удалось лишь в 2025-м.

Где ты, тени моей молчаливый суфлёр?
Позабылись слова недоигранной роли.
Ветер путает ноты, как пьяный тапёр,
В ноября партитуре – мороза бемоли.

Капучино с бессонницей – скверный коктейль;
Сердце рвётся сквозь рёбра, взорваться готово.
И брожу привидением в замке теней –
Во вчерашнем, закрытом на сотню засовов...

Вместе с кожей мечту отрываю на вдох
И на выдох бинтую кровавую рану.
Коркой боли к тебе, словно марля присох, –
Как железо к магниту, любовью притянут.

Мне судьба в одиночество выбрала тур,
В бесприютность открыла бессрочную визу.
В голове от непрошеных мыслей – сумбур;
Каждый миг ожиданием лиха пронизан...

Бесполезно кричать: «Я хочу быть с тобой!»
Запах нежности в прошлом далёком остался.
Ночь крадётся, как вор по пустой мостовой;
«Обезглавленный» день в подворотне скончался.

Я полцарства отдам, чтоб вернуться назад,
Заложу свою душу в ломбард под проценты,
Лишь бы голос твой слышать и видеть твой взгляд...
Жаль, не знает суфлёр – где расставить акценты...

16.11.2016 – 14.04.2025 – 1.02.2026

Суфлёр: партитура из трёх времён

Эта история начинается с обмана времени. Текст, который вы читаете, существует в странном хронологическом перекрёстке. Его первая строфа родилась в ноябре 2016 года, когда мир ещё не знал слова «ковид», а «красная зона» была лишь термином из боевиков. Я написал тогда: «Где ты, тени моей молчаливый суфлёр?» — даже не подозревая, что через четыре года этот вопрос станет буквальным криком в пластиковом пузыре СИЗа. А тогда, в шестнадцатом, криком была лишь строчка на чистом листе, пахнущем кофе и осенней сыростью.

Но вот что странно: когда в 2020-м мы вошли в тот ад, стихотворение вдруг зазвучало не как воспоминание, а как инструкция. Оно оказалось пророчеством наоборот — текстом, написанным о будущем, которое уже случилось, но ещё не было осмыслено. Строчки «Ветер путает ноты, как пьяный тапёр» превратились в точное описание нашей работы: мы действительно были теми пьяными тапёрами, пытавшимися играть симфонию спасения на расстроенном пианино пандемии.

Между 2021 и 2024 годами лежала пустота. Текст висел в воздухе незавершённым, как пациент на ИВЛ — ни жив, ни мёртв. Я не мог к нему прикоснуться. Каждая строфа была заражена памятью. «Сердце рвётся сквозь рёбра» — и в глазах снова стоит тот самый мужчина, на чьей груди мы, сменяя друг друга, выбивали ускользающий ритм, пока собственные руки не онемели от усталости, а монитор не провёл ровную черту — последний аккорд, после которого наступает только тишина.

Но на ту же строку накладывался и другой кадр, проступавший поверх первого, как двойная экспозиция. Девушка с каштановыми волосами, убранными под чепчик. Наташа. Она пришла к нам в отделение в сентябре 2021-го — молодая, с горящими глазами, полными того романтического трепета перед профессией, который давно выгорел у остальных. Помогала, бегала, улыбалась сквозь маску. Через две недели у неё поднялась температура. Сначала работала, потом слегла. Потом её койка оказалась в этой же красной зоне, через три палаты от той, где она только вчера ставила капельницы. А ещё через месяц мы делали непрямой массаж сердца уже ей. Ей, которая за минуту до этого шептала: «Я же только начала...» Ей, которая стала тенью на соседней койке для тех, кого она пришла спасать. И в тот момент строка «взорваться готово» обрела новый, леденящий смысл: это была не метафора. Это был внутренний взрыв бессилия, стыда и ярости, который ты давил в себе, чтобы руки не дрогнули и можно было продолжать давить на грудину, зная, что это уже никому не нужно. Рука, в которой только что была её прохладная кисть, теперь методично, под метроном собственного сердцебиения, считала: тридцать к двум. Тридцать к двум. Ритуал без надежды на воскрешение. Воздух был густым от запаха антисептика и сладковатого, едва уловимого духа угасания — того самого, что не смыть потом никаким мылом.

Текст стал раной, к которой было больно прикасаться.

Суфлёр того времени молчал. Или я его не слышал. Возможно, он говорил, но его голос тонул в гуле аппаратов, в плаче родственников по телефону, в собственном онемении, в свистящем дыхании Наташи, которое мы слушали сутками, пока оно не сменилось тишиной. Мы выжили, но остались призраками в собственном теле. И стихотворение тоже стало призраком — оно существовало где-то между памятью и забвением, как те пациенты, чьих имён я уже не помнил, но чьи лица снились каждую ночь. И как Наташино лицо, двадцать два года, с ямочкой на щеке, видимое то сквозь маску медсестры, то сквозь кислородную маску пациентки.

Перелом случился в апреле 2025-го. Я нашёл старый блокнот. Увидел дату: 16.11.2016. И эту первую строфу, такую наивную, такую «доковидную». И понял страшную вещь: текст ждал. Он ждал, когда реальность догонит метафору. Когда «ноября партитура с мороза бемолями» станет не поэтическим образом, а описанием конкретной палаты, к...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком