В плену химеры...

…Химера — это запрет, который дозволен.
— (из черновиков к «Истории, сотканной из полутонов»)

Не позволяй себе меня любить!..
Мой нежный ангел, извини — не в силах!
Без ласк твоих секунды не прожить —
Кровь застывает... моментально... в жилах...

Не позволяй себе меня любить!
Но почему — и чем я так виновен?..
Часов счастливых мне не позабыть:
Мир без тебя становится диковен...

Не позволяй себе меня любить!..
Я не могу... мой мозг в плену химеры...
Любовь к тебе — как Ариадны нить
Из одиночества... глухой... пещеры...

Не позволяй себе меня любить!
Ты опоздала — я тому не волен!
От Купидона стрел не излечить —
Навек тобою... безнадёжно... болен...

Не позволяй себе меня любить!
Невыполнимые... к чему призывы?..
Мне проще сердце, как хрусталь, разбить,
Но вспоминать... влюблённости порывы!..

Не позволяй себе меня любить!..
Не устою... Страшусь... Себе... позволю...
Скажи тогда, мой милый, как нам быть?..
Что выбрать — страсть иль разума неволю?..

19.08.2013 - 8.09.2013 – 23.01.2026

История, сотканная из полутонов

Тот август был не жарким, а густым, как варенье из черники — сладким и немного душным. Воздух в комнате был неподвижен, застыл между прошлым и будущим, как мох между камнями.

Она не уходила. Она испарялась. Сначала — из общего будущего. Потом — из совместного настоящего. В конце концов, стала призраком в собственном прошлом. Каждый её шаг назад был молчаливым ударом по стеклу, которое мы когда-то называли «мы».

«Не позволяй себе меня любить» — это не крик отчаяния. Это техника безопасности. Когда понимаешь, что сам стал источником чужой боли. Что твоё присутствие в чьей-то душе — как инородное тело, которое организм отторгает лихорадкой и слезами. Ты просишь не потому, что хочешь этого, а потому, что иначе не можешь. Потому что видишь, как от любви к тебе человек начинает гореть изнутри, и нет воды, чтобы потушить этот пожар. Только песок запретов. Горсть за горстью.

Каждая строфа — это слой. На дне — осадочная порода счастливых часов, тех самых, что «не позабыть». Выше — пласт острой боли, вулканического стекла: «кровь застывает моментально в жилах». А на поверхности — холодный пепел разума, который пытается остудить то, что уже прожгло насквозь.

«Я тому не волен» — ключ. Никто не волен. Не волен, когда встретил. Не волен, когда полюбил. Не волен, когда стал причиной разлада в чужой, хрупкой вселенной. Купидон — не шаловливый ангелок, а снайпер. Он бьет точно в цель, не глядя на последствия. А потом исчезает, оставляя тебя наедине с раной и странной фразой на устах: «навек тобою безнадёжно болен».

Это стихотворение писалось почти три недели. С 19 августа по 8 сентября. Не потому, что не хватало слов. А потому, что между строфами лежали дни попыток не дописывать. Дни, когда казалось, что достаточно просто молчать, и всё рассосётся само. Но строки возвращались, как приливы, более настойчивые, чем воля.

Последний вопрос — «Что выбрать — страсть иль разума неволю?» — остался без ответа не потому, что его нет. А потому, что выбор уже сделан. В тот самый момент, когда рука вывела первое «Не позволяй...». Разум уже проиграл. Он лишь пытается сохранить лицо в этой капитуляции, выстроив красивую теорию о «неволе». Но сердце уже смеётся сквозь слёзы, зная правду: позволит. Обязательно позволит. Просто боится себе в этом признаться.

P.S. Спустя годы от этих строк отломился кусок и превратился в мелодию. Горьковатую, минорную. Кто-то положил их на музыку — получился романс. Теперь его иногда, по вечерам, исполняют в полутемных залах ресторанов, где дым сигарет смешивается с ароматом кофе. Пианист бьёт по клавишам чуть резче, чем нужно, певец хрипловато выдыхает: «Не позволяй себе меня любить...»

И где-то за столиком у окна чья-то рука вдруг замирает с бокалом. На секунду. Потом делает глоток. И жизнь продолжается, унося с собой этот случайный укол старой, давно не тревожимой боли. Странно — будто бы история, начавшаяся в одной комнате, теперь бродит по миру, находя своих случайных, мимолётных соучастников. И редут, павший тогда, в том августе, отзывается эхом в чужих голосах. Его руины — прекрасны.

P.P.S. от 23.01.2026 — это не пояснение. Это эхо. Эхо того самого разлома, который так и не сросся. Просто края стали менее острыми, а в трещине пророс мох времени. Но если приложить ухо — до сих пор слышен ветер отчаянного августа, застрявший в языковой ловушке: между «нельзя» и «невозможно не можно».

И этот факт — лишённый метафор: музыка Марины Волченко, исполнение Александра Волченко, запись на диск. Частное чувство, обретшее форму нот и ставшее частью общего каталога. Теперь они живут своей жизнью на полке между другими песнями — материальное доказательство того, что самые личные драмы порой заканчиваются не тишиной, а аккордами.

Кстати, эти строчки с самого начала писались с полушепотом рояля и хрипловатым саксофоном где-то на заднем плане. Просто я тогда не знал, что сочиняю не стихи, а готовый репертуар для ресторанного певца. Что...
Текст превышает допустимый размер, нажмите сюда, чтобы просмотреть текст целиком